Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений
Смятенье Тани видеть мог;
Но целью взоров и суждений
В то время жирный был пирог
(К несчастию, пересоленный);
Да вот
в бутылке засмоленной,
Между жарким и блан-манже,
Цимлянское несут уже;
За ним строй рюмок узких, длинных,
Подобно талии твоей,
Зизи, кристалл
души моей,
Предмет стихов моих невинных,
Любви приманчивый фиал,
Ты, от кого я пьян
бывал!
Здесь с ним обедывал зимою
Покойный Ленский, наш сосед.
Сюда пожалуйте, за мною.
Вот это барский кабинет;
Здесь почивал он, кофей кушал,
Приказчика доклады слушал
И книжку поутру читал…
И старый барин здесь живал;
Со мной,
бывало,
в воскресенье,
Здесь под окном, надев очки,
Играть изволил
в дурачки.
Дай Бог
душе его спасенье,
А косточкам его покой
В могиле,
в мать-земле сырой...
Хранили многие страницы
Отметку резкую ногтей;
Глаза внимательной девицы
Устремлены на них живей.
Татьяна видит с трепетаньем,
Какою мыслью, замечаньем
Бывал Онегин поражен,
В чем молча соглашался он.
На их полях она встречает
Черты его карандаша.
Везде Онегина
душаСебя невольно выражает
То кратким словом, то крестом,
То вопросительным крючком.
«Как недогадлива ты, няня!» —
«Сердечный друг, уж я стара,
Стара; тупеет разум, Таня;
А то,
бывало, я востра,
Бывало, слово барской воли…» —
«Ах, няня, няня! до того ли?
Что нужды мне
в твоем уме?
Ты видишь, дело о письме
К Онегину». — «Ну, дело, дело.
Не гневайся,
душа моя,
Ты знаешь, непонятна я…
Да что ж ты снова побледнела?» —
«Так, няня, право, ничего.
Пошли же внука своего...
Замечу кстати: все поэты —
Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы
Мне снились, и
душа моя
Их образ тайный сохранила;
Их после муза оживила:
Так я, беспечен, воспевал
И деву гор, мой идеал,
И пленниц берегов Салгира.
Теперь от вас, мои друзья,
Вопрос нередко слышу я:
«О ком твоя вздыхает лира?
Кому,
в толпе ревнивых дев,
Ты посвятил ее напев?
Вы посмеетесь даже от
души над Чичиковым, может быть, даже похвалите автора, скажете: «Однако ж кое-что он ловко подметил, должен быть веселого нрава человек!» И после таких слов с удвоившеюся гордостию обратитесь к себе, самодовольная улыбка покажется на лице вашем, и вы прибавите: «А ведь должно согласиться, престранные и пресмешные
бывают люди
в некоторых провинциях, да и подлецы притом немалые!» А кто из вас, полный христианского смиренья, не гласно, а
в тишине, один,
в минуты уединенных бесед с самим собой, углубит во внутрь собственной
души сей тяжелый запрос: «А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?» Да, как бы не так!
И так-то вот всегда у этих шиллеровских прекрасных
душ бывает: до последнего момента рядят человека
в павлиные перья, до последнего момента на добро, а не на худо надеются; и хоть предчувствуют оборот медали, но ни за что себе заранее настоящего слова не выговорят; коробит их от одного помышления; обеими руками от правды отмахиваются, до тех самых пор, пока разукрашенный человек им собственноручно нос не налепит.
Ему доступны были наслаждения высоких помыслов; он не чужд был всеобщих человеческих скорбей. Он горько
в глубине
души плакал
в иную пору над бедствиями человечества, испытывал безвестные, безыменные страдания, и тоску, и стремление куда-то вдаль, туда, вероятно,
в тот мир, куда увлекал его,
бывало, Штольц…
«Боже мой, какая она хорошенькая!
Бывают же такие на свете! — думал он, глядя на нее почти испуганными глазами. — Эта белизна, эти глаза, где, как
в пучине, темно и вместе блестит что-то,
душа, должно быть! Улыбку можно читать, как книгу; за улыбкой эти зубы и вся голова… как она нежно покоится на плечах, точно зыблется, как цветок, дышит ароматом…»
Городничий. Ах, боже мой! Я, ей-ей, не виноват ни
душою, ни телом. Не извольте гневаться! Извольте поступать так, как вашей милости угодно! У меня, право,
в голове теперь… я и сам не знаю, что делается. Такой дурак теперь сделался, каким еще никогда не
бывал.
После молитвы завернешься,
бывало,
в одеяльце; на
душе легко, светло и отрадно; одни мечты гонят другие, — но о чем они?
Но, несмотря на это, как часто
бывает между людьми, избравшими различные роды деятельности, каждый из них, хотя, рассуждая, и оправдывал деятельность другого,
в душе презирал ее.
Бывало холостым, глядя на чужую супружескую жизнь, на мелочные заботы, ссоры, ревность, он только презрительно улыбался
в душе.
— Долли, постой, душенька. Я видела Стиву, когда он был влюблен
в тебя. Я помню это время, когда он приезжал ко мне и плакал, говоря о тебе, и какая поэзия и высота была ты для него, и я знаю, что чем больше он с тобой жил, тем выше ты для него становилась. Ведь мы смеялись
бывало над ним, что он к каждому слову прибавлял: «Долли удивительная женщина». Ты для него божество всегда была и осталась, а это увлечение не
души его…
Даже,
бывало,
в праздничные дни, дни всеобщего жалованья и угощения хлебом-солью, гречишными пирогами и зеленым вином, по старинному русскому обычаю, — даже и
в эти дни Степушка не являлся к выставленным столам и бочкам, не кланялся, не подходил к барской руке, не выпивал духом стакана под господским взглядом и за господское здоровье, стакана, наполненного жирною рукою приказчика; разве какая добрая
душа, проходя мимо, уделит бедняге недоеденный кусок пирога.
«Семейные бани И. И. Домогайлова сообщают, что
в дворянском отделении устроен для мужчин
душ профессора Шарко, а для дам ароматические ванны», — читал он, когда
в дверь постучали и на его крик: «Войдите!» вошел курчавый ученик Маракуева — Дунаев. Он никогда не
бывал у Клима, и Самгин встретил его удивленно, поправляя очки. Дунаев, как всегда, улыбался, мелкие колечки густейшей бороды его шевелились, а нос как-то странно углубился
в усы, и шагал Дунаев так, точно он ожидал, что может провалиться сквозь пол.
Стародум(с важным чистосердечием). Ты теперь
в тех летах,
в которых
душа наслаждаться хочет всем бытием своим, разум хочет знать, а сердце чувствовать. Ты входишь теперь
в свет, где первый шаг решит часто судьбу целой жизни, где всего чаще первая встреча
бывает: умы, развращенные
в своих понятиях, сердца, развращенные
в своих чувствиях. О мой друг! Умей различить, умей остановиться с теми, которых дружба к тебе была б надежною порукою за твой разум и сердце.
Тут увидел я, что между людьми случайными и людьми почтенными
бывает иногда неизмеримая разница, что
в большом свете водятся премелкие
души и что с великим просвещением можно быть великому скареду.
У Софии
в Полоцке,
бывало,
Позвонят к заутрене, а он
В Киеве, едва заря настала,
Колокольный слышит перезвон.
И хотя
в его могучем теле
Обитала вещая
душа,
Всё ж страданья князя одолели,
И погиб он, местию дыша.
Так свершил он путь свой небывалый.
И сказал Боян ему тогда:
«Князь Всеслав! Ни мудрый, ни удалый
Не минуют божьего суда».
Бывает у моряка и тяжело, и страшно на
душе, и он нередко, под влиянием таких минут, решается про себя — не ходить больше
в море, лишь только доберется до берега.
Француженка,
в виде украшения, прибавила к этим практическим сведениям, что
в Маниле всего человек шесть французов да очень мало американских и английских негоциантов, а то все испанцы; что они все спят да едят; что сама она католичка, но терпит и другие религии, даже лютеранскую, и что хотела бы очень
побывать в испанских монастырях, но туда женщин не пускают, — и при этом вздохнула из глубины
души.
Проснувшись, он испугался, когда увидел, что солнце уже высоко: «Я проспал заутреню и обедню!» Тут благочестивый кузнец погрузился
в уныние, рассуждая, что это, верно, Бог нарочно,
в наказание за грешное его намерение погубить свою
душу, наслал сон, который не дал даже ему
побывать в такой торжественный праздник
в церкви.
Опять, как же и не взять: всякого проберет страх, когда нахмурит он,
бывало, свои щетинистые брови и пустит исподлобья такой взгляд, что, кажется, унес бы ноги бог знает куда; а возьмешь — так на другую же ночь и тащится
в гости какой-нибудь приятель из болота, с рогами на голове, и давай
душить за шею, когда на шее монисто, кусать за палец, когда на нем перстень, или тянуть за косу, когда вплетена
в нее лента.
Однако ж он неотлучно
бывал в поле при жнецах и косарях, и это доставляло наслаждение неизъяснимое его кроткой
душе.
Может быть,
в глубине
души и было у него уже дурное намерение против Катюши, которое нашептывал ему его разнузданный теперь животный человек, но он не сознавал этого намерения, а просто ему хотелось
побывать в тех местах, где ему было так хорошо, и увидать немного смешных, но милых, добродушных тетушек, всегда незаметно для него окружавших его атмосферой любви и восхищения, и увидать милую Катюшу, о которой осталось такое приятное воспоминание.
Хотя он принципиально и был за женский вопрос, но
в глубине
души считал всех женщин глупыми и ничтожными, за исключением тех,
в которых часто
бывал сентиментально влюблен так, как теперь был влюблен
в Грабец, и тогда считал их необычайными женщинами, достоинства которых умел заметить только он.
Как
бывает, что вслед за одной вылившейся из бутылки каплей содержимое ее выливается большими струями, так и
в моей
душе любовь к Вареньке освободила всю скрытую
в моей
душе способность любви.
Это мы узнали после, а тогда полагали, конечно, что он одной фамилии с теми Рахметовыми, между которыми много богатых помещиков, у которых, у всех однофамильцев вместе, до 75 000
душ по верховьям Медведицы, Хопра, Суры и Цны, которые бессменно
бывают уездными предводителями тех мест, и не тот так другой постоянно
бывают губернскими предводителями то
в той, то
в другой из трех губерний, по которым текут их крепостные верховья рек.
— Верочка, одевайся, да получше. Я тебе приготовила суприз — поедем
в оперу, я во втором ярусе взяла билет, где все генеральши
бывают. Все для тебя, дурочка. Последних денег не жалею. У отца-то, от расходов на тебя, уж все животы подвело.
В один пансион мадаме сколько переплатили, а фортопьянщику-то сколько! Ты этого ничего не чувствуешь, неблагодарная, нет, видно, души-то
в тебе, бесчувственная ты этакая!
Ты всегда меня видишь! Хорошо знаю я это, скрываюсь ли от Тебя со стыдом и страхом или внемлю Тебе с восторгом и трепетом. Чаще же — увы! — только мыслью помню о Тебе, но холодна
бывает душа моя. И тогда
бываю я свой, а не Твой, замыкается небо, один остаюсь
в своем ничтожестве, на жертву ненасытного и бессильного я. Но Ты зовешь, и радостно вижу, что только я отходил от Тебя, и Ты всегда меня видишь.
Памятно, как
бывало на зимней московской улице, на людной площади, — вдруг загорался
в душе чудесный пламень веры, сердце билось, глаза застилали слезы радости.
Вот и комнатка: с другом,
бывало,
Здесь мы жили умом и
душой.
Много дум золотых возникало
В этой комнатке прежней порой.
В детстве я представляю сам себя ульем, куда разные простые, серые люди сносили, как пчелы, мед своих знаний и дум о жизни, щедро обогащая
душу мою, кто чем мог. Часто мед этот
бывал грязен и горек, но всякое знание — все-таки мед.
Прижмется,
бывало, ко мне, обнимет, а то схватит на руки, таскает по горнице и говорит: «Ты, говорит, настоящая мне мать, как земля, я тебя больше Варвары люблю!» А мать твоя,
в ту пору, развеселая была озорница — бросится на него, кричит: «Как ты можешь такие слова говорить, пермяк, солены уши?» И возимся, играем трое; хорошо жили мы, голуба́
душа!
Этот разговор был прерван появлением Марьи Степановны, которая несколько времени наблюдала разговаривавших
в дверную щель. Ее несказанно удивлял этот дружеский характер разговора, хотя его содержание она не могла расслышать. «И не разберешь их…» — подумала она, махнув рукой, и
в ее
душе опять затеплилась несбыточная мечта. «Чего не
бывает на свете…» — думала старуха.
В глубине
души она считала себя очень счастливой женщиной, потому что очень хорошо знала по своему папаше Ивану Яковличу, какие иногда
бывают оригинальные мужья.
— Нет, каждый раз,
бывало, как увижу его, радостно и весело станет на
душе, — отвечала Дуня. — А потом вдруг нахлынет тоска со всего света вольного и заноет сердце, кровью обливаючись. И каждый раз после того долго
бывала я как сама не
в себе. На уме мутится, мысли путаются.
— Жили мы, жили с тобой, подружились, съединились
душами, — со страстным увлеченьем, тоскливым голосом продолжала речи свои Варенька. — И вдруг ничего как не
бывало!.. Станем мы по тебе тосковать, будем сокрушаться, а ты?.. Забудешь и нас, и святую сионскую горницу… Все забудешь… Опять погрязнешь
в суете, погрузишься
в мир страстей и утех… И, горючьми слезами обливаючись, будем мы поминать тебя.
Село Миршéнью зовется, оно казенное, а
в старые годы
бывало «вотчиной дома Живоначальные Троицы и преподобного Сергия, Радонежского чудотворца», самого крупного во время о́но русского помещика, владевшего больше чем ста тысячью
душами крепостных крестьян.
Но всехвальная рогожская учительница мать Пульхерия на то,
бывало, говаривала: «Был бы
в вере тверд, да был бы всегдашним нашим заступником пред сильными внешнего мира, и все согрешения его вольные и невольные, яже словом и яже делом, на свою
душу беру».
— Я Иваном-царевичем был, я сидел на завалинке и от слова до слова выслушивал девичьи речи, — сказал Петр Степаныч. — И с того часу полюбил я вас всей
душой моей. А все-таки ни
в Комарове, ни
в Нижнем потом на ярманке не смог к вам подступиться. Задумаешь словечко сказать, язык-то ровно замерзнет. Только
бывало и счастья, только и радости, когда поглядишь на вас. А без того тоска, скука и мука.
Всегда, сколько ни помнила себя Лиза, жила она по добру и по правде, никогда ее сердце не
бывало причастно ни вражде, ни злой ненависти, и вдруг
в ту самую минуту, что обещала ей столько счастья и радостей, лукавый дух сомненья тлетворным дыханьем возмутил ее мысли, распалил
душу злобой, поработил ее и чувства, и волю, и разум.
— Так и сказал, — ответила Аграфена Петровна. — Терзается, убивается, даже рыдает навзрыд. «Один, — говорит, — свет, одна услада мне
в жизни была, и ту по глупости своей потерял».
В последний раз, как мы виделись, волосы даже рвал на себе… Да скажи ты мне, Дуня, по истинной правде, не
бывало ль прежде у вас с ним разговоров о том, что ты ему по
душе пришлась? Не сказывал ли он тебе про свои намеренья?
Правда, тятенька Патап Максимыч вступился
в твое сиротство, но все ж он тебе чужани́н, а сродников нет у тебя ни
души: да тятенька и
в отлучках часто
бывает, и лета его уж такие, что — сохрани Бог, от слова не сделается — и с ним то же может приключиться, что с твоим покойником.
До тех пор злоба еще никогда не мутила
души ее, никогда еще не
бывало в ней того внутреннего разлада, что теперь так мучил ее.
Зиновий Алексеич рос под неусыпными, денно-нощными заботами матери. Отцу некогда было заниматься детьми: то и дело
в отлучках
бывал. Только у него об них и было заботы, чтоб, возвращаясь из какой-нибудь поездки, привезти гостинцев: из одежи чего-нибудь да игрушек и лакомств. Мать Зиновья Алексеича женщина была добрая, кроткая, богомольная; всю
душу положила она
в деток. И вылился
в них весь нрав разумной матери.
« Знаете,
бывает, что человеку с самой отчаянной наглостью, самым неправдоподобным образом льстят
в глаза, и он сам это отлично видит и знает, но — черт возьми! — какое-то сладостное чувство все-таки обмасливает
душу.
Не помогло старице… Телом удручилась,
душой не очистилась… Столь страшно
бывает демонское стреляние, столь велика злоба диавола на облекшихся
в куколь незлобия и
в одежду иноческого бесстрастия!.. Искушение!.. Ох, это искушение!.. Придет оно — кто
в силах отвратить его?.. Царит, владеет людьми искушение!.. Кто против него?..
Не водворялось
в этой
душе сладкого, мирного покоя, что
бывает уделом немногих страдающих, зато холодное бесстрастие, мертвенная притупленность к ежедневным обидам проникли все ее существо.
Понимал Патап Максимыч, что за бесценное сокровище
в дому у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава тихого, кроткого, росла и красой полнилась Груня. Не было человека, кто бы, раз-другой увидавши девочку, не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча
души в ней не чаяли, хоть и немногим была постарше их Груня, однако они во всем ее слушались. Ни у той, ни у другой никаких тайн от Груни не
бывало. Но не судьба им была вместе с Груней вырасти.